?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Последняя часть  воспоминаний о Курильской десантной операции дальневосточного писателя и журналиста А.М. Грачева.  Окончание  описания капитуляции японской пехотной бригады гарнизона острова Уруп.
Источник: www.istmira.com




ГРАЧЕВ Александ Матвеевич
Курильский десант. (Из блокнота военного корреспондента)


Взятие острова Урул. Капитуляция (окончание)

Вечером 1 сентября море сильно штормило. Мы погрузились в открытую японскую самоходную баржу уже затемно. Наши солдаты называли эти баржи «халактырками». Не знаю, кто придумал эту версию, а может быть, факт существовал на самом деле, но легенда выглядела так. На каждом острове Курильской гряды в действительности были баржи. Они брали в себя, наверное, человек сто. Открытые, без навеса. Впереди— высокий плоский щит, который автоматически отпускается; когда баржа подходит к берегу, щит превращается в сходню. Несколько севернее Петропавловска-Камчатского находится большой великолепный песчаный пляж, который носит название Халактырский. Говорят, что эти баржи были предназначены для высадки японского десанта на этом пляже. Отсюда название баржи—«халактырка».

В «корыте» баржи -— взвод солдат и те, кого они сопровождают: четверо парламентеров и японский переводчик, которого мы звали Киеси-сан. Удивительный и интересный это человек. Невысок, строен, атлетически сложен. Лицо — красивое, правильное, почти юношеское; улыбчивый и эмоциональный. Шутит кто-нибудь — он смеется весело и искренне. Серьезный разговор — Киеси-сан весь внимание. Умен, чуток ко всему, к любому жесту и движению. Форма ефрейтора на нем сидит несколько неуклюже. Грубошерстный костюм еще не облег плечи и всей фигуры, видимо, надел его Киеси-сан совсем недавно.

Гадаем мы меж собой: наверное, разведчик. С каждым из нас он запанибрата. А между тем, среди нас нет офицера со званием ниже старшего лейтенанта. В японской армии тогда существовала строжайшая субординация —беспрекословное, рабское подчинение младшего старшему. Киеси-сан не придерживается этого правила. Наш вывод: мы имеем дело с опытным, умным и хитрым японским разведчиком, который великолепно понимает нас. По-русски он говорит почти безупречно, только не произносит звука «Л», он получается у Киеси-сан во всех случаях как «Р».

По штурмующему морю в кромешной темноте баржа шла часа два. Как ее вел японский шкипер — не могу понять, вероятно, по компасу. Чернота, шум моря, никаких ориентиров. И вдруг—берег! Скрипит сходня, команда — сходи! Ночь прокоротали на берегу, улеглись как могли, ногами к прибою, в изголовье — каска.

Наступило утро. Едва размяли ноги и тело, как Киеси-сан тут как тут. Мы у подножья высоченной сопки — вулкана. Тут же — крупный поселок, казармы. Грузовик подан. Впятером садимся в кузов. Дорога уходит на юг, вдоль берега моря. Километрах в трех поворачивает вглубь острова, по долине небольшой речки, огибающей вулкан. Насыпное, хорошо укатанное шоссе бежит вперед по трассе, вырезанной на склоне вулкана. В грохоте машины не разговариваем, бесполезно. Вдруг машина тормозит возле небольшого распадка, там виден домик. Веселая команда Киеси-сан: «Выходи! Приехари!»

Выходим. Киеси-сан ведет нас в домик. У порога нас встречает симпатичный, с темными глазами, стройный офицер с нашивками капитана.

—  Тадокаро, — представляется он очень скромно, по-русски.—Прошу в гости.

Заходим в небольшую комнатушку с каном — дощатым настилом вдоль комнаты, наподобие русских нар. У окна — маленький столик, на нем большая бутылка — «бим» — сакэ, японской рисовой водки.

—  Прошу отведать, — гостеприимно приглашает капитан Тадокаро. Он разливает сакэ по чайным чашкам. Мы, парламентеры, приглядываемся: пить или не пить? Первыми опрокидывают чашки капитан Тадо-каро и Киеси-сан. Пьем и мы. Начинается обычная мужская беседа, о том— о сем.

—  Жаль,—говорит на чисто русском языке капитан Тадокаро. —Ушла увеселительная яхта...

—  Что это такое?

—  О! Девушки!

—  Плавучий бардак?

—  Он самый,—смеется капитан Тадокаро.

И мы услышали историю о том, как все островные гарнизоны Курильской гряды «обслуживала» эта «увеселительная яхта». Посматриваем на часы. Японцы замечают этот жест. Время уже идет к трем часам дня.

—  Скоро, скоро, — успокаивает нас Киеси-сан.

И вот машина уже гудит рядом. Снова садимся в кузов. Грузовик мчит нас дальше по дороге. У одного из глухих распадков, спускающихся со склона вулкана, она резко затормаживает.

—  Позарусто, — приглашает Киеси-сан. — Дальше пойдем песком.

По дну распадка, окруженного густым лесом, тянется бетонированная тропа—она уходит вверх по склону вулкана. В лесу духота. Жарко. Мы в шинелях и касках. У каждого возле поясного ремня под кителем на крючках замаскированы гранаты-лимонки. Все мы при пистолетах. Во внутреннем кармане кителя — еще и запасной браунинг или парабеллум. На всякий случай.

Тропа оказалась довольно длинной — километра два. Но вот лес поредел, справа показался сарай из жердей, обложенный сеном с трех сторон. Неожиданно в полумраке сарая вдруг увидел двух красивейших лошадей — чистокровные «англичане». Впереди, на склоне откоса, —- все то же пресловутое казарменное сооружение, похожее на овощехранилище.

—  Позарусто, стойте. Пропуск нужен.

Стоим четверть часа, любуемся лошадьми. Наконец, Киеси-сан возвращается. Спрашиваю —зачем здесь лошади?.

—  Господинагенерара ездить к шоссе. Позарусто, пойдем.

В помещении — полумрак, проходим узкий коридор, какой-то зал со створчатыми окнами в потолке, опять узкий коридор. Нигде ни души.

—  Позарусто, здесь ждать.

С этими словами Киеси-сан открывает слева дверь, и мы оказываемся в маленькой полутемной комнатушке с низким потолком, нарами и чугунной печуркой. В потолке — небольшое оконце. Киеси-сан закрывает за нами дверь. Мы остаемся одни, устало садимся на нары.

—  Говорить только шепотом, — еле слышно приказывает майор Раду-жанов.

—  Карцер? — спрашиваю его тихо.

-— Похоже.

Молчим, думаем каждый о своем. Что за «крутиловка»? К чему все эти таинства? Мысль о том, что нам устроили ловушку, не вяжется с логикой главных событий. Да, мы еще не знаем, сколько войск на острове. Сам факт, что пять тысяч солдат сложили оружие, говорит о том, что война окончена. Почему же тогда командующий гарнизоном вместе со своим штабом не идет с нами на контакт? И где его штаб — здесь или в другом месте?

Вывод напрашивался один: видимо, он чего-то ждет, возможно, его должны вывезти свои каким то способом. А возможно, он вошел в контакт с американцами? Не случайно Пятый флот на протяжении всей нашей Курильской операции маячил по линии горизонта в Тихом океане.

Смотрим на часы — сидим уже двадцать минут. В коридоре послышались шаги. Дверь отворилась и перед нами—солдат с подносом, на котором две бутылки и четыре стакана. Он молча ставит поднос на нары, разливает содержимое в стаканы — шипучее, с запахом лимонада. Пить или не пить? Радужанов протягивает стакан солдату. Тот ничего не понимает.

—  Дозо, дозомизо, — говорит майор. (Пожалуйста, воды).

Солдат понял, улыбнулся, отпил немного, вернул стакан Радужанову.

Мы выпили.

Едва утихли шаги солдата в коридоре, как послышался громкий топот, дверь широко распахнулась, и мы увидели в проеме высокую фигуру седого, наголо стриженого богатыря с типичным монгольским лицом, будто вытесанным из бурого камня. На красных петлицах кителя — по одной золотистой звездочке. Ясно, генерал-майор. Мы вскочили, взяли под козырек — таков обязательный ритуал, принятый у парламентеров. Из-за генерала вынырнул наш Киеси-сан, объявил:

—  Генерара-майора Нихо Сусумы!

Тот молча пожал нам руки, сказал «охайо» («добрый день») и слега кивнул головой. Майор Радужанов выхватил из-за пазухи шинели конверт и эффектным жестом протянул его генералу. Генерал спокойно вскрыл конверт, пробежал глазами по листу бумаги, передал кому-то сзади.

—  Господинагенерара просит вас к столу, — объявил нам Киеси-сан. Вскоре мы уже усаживались в зале, который проходили только что. Помещение преобразилось: во всю длину зала — стол, застланный солдатскими простынями и заставленный едой и бутылками. Все места уже заняты японскими офицерами в звании не ниже капитана. Наши четыре табуретки оказались напротив высокого кресла генерала; оно приподнято так высоко, что колени генерала упираются в край стола. Видимо, в этом состоял какой то свой ритуал, свой смысл.

Обед, как пишут журналисты, «прошел в дружеской обстановке и взаимопонимании». Когда было уже достаточно выпито и съедено, я обращаюсь к переводчику:

—  Киеси-сан, спросите, пожалуйста, господина генерала — знает ли он и любит ли русскую литературу.

Тот перевел генералу содержание вопроса.

Время идет, а генерал не отвечает. Напоминаю переводчику.

—  Господинагенерара думает,—глубокомысленно замечает Киеси-сан.

Время идет. Снова напоминаю. Снова тот же ответ. Наконец:

—  Господина капитана, господина генерарасказара: рюбит, знает не очень.

Да, наверное, точнее и короче не скажешь.

Перед нашим отъездом майору Радужанову вручили пакет. Что в нем — мы не знаем. Через час мы уже были у себя, на флагманском судне. Там нас заждались — шел уже шестой час вечера. Командующий спокойно вскрывает пакет, быстро пробегает глазами два листа бумаги, написанных по-русски и по-японски.

—  Все, капитулирует! — объявляет он. — Скоро явится собственной персоной.

И действительно, не прошло и получаса, как мы увидели в море «ха-лактырку», идущую прямым курсом к нашему судну. Наши матросы выбрасывают парадный трап — сходню. Видим: баржа пуста, только в самой ее середине сидит седой человек в кресле, наш знакомый генерал-майор НихоСусумы. Возле шкиперской рубки маячит одинокая фигура офицера. «Халактырка» точно подруливает к парадному трапу. Офицер подходит к генералу, принимает плащ-накидку и прикалывает к кителю огромную пластину с орденскими колодками, рядов в восемь.

Теперь генерал Нихо Сусумы во всем параде. Слева посеребренная сабля, справа пистолет, на сапогах надраенные шпоры, на груди — награды и знаки. Он спокойно, выпрямив спину, медленно поднимается по парадному трапу на корабль ни на кого не глядя. Его встречает наш генерал. Позади выстроилась шеренга штабных офицеров. Нихо Сусумы с тем же холодным спокойствием отстегивает саблю, пистолет, берет их в ладони, как на поднос, и молча, с глубоким поклоном подает нашему генералу. Тот принимает оружие на ладони, смотрит прямо в глаза японцу, говорит: «Спасибо, господин генерал, за благоразумный поступок. Я надеюсь, что это оружие никогда больше не скрестится с нашим. Я возвращаю его Вам в полной уверенности в своих словах. Пожалуйста!» И генерал подает саблю и пистолет обратно японскому командующему. Тот с земным поклоном принимает оружие и вновь пристегивает к ремням.

Такова была процедура, прописанная в наших условиях капитуляции.

—  А теперь прошу вас отобедать с нами, — пригласил генерал, вежливо склонив голову.

Назавтра утром, 3 сентября, мы узнали еще более радостную весть: объявлен День победы над японским милитаризмом! И в этот день последний раз отгремели над морем залпы из всех видов корабельного оружия. Но это уже были залпы салюта — залпы, возвещающие мир.