?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Воспоминания Юкимото Кадзуо (行本一雄), артиллериста из состава 5-й батареи 2-го дивизиона артполка, в апреле 1945 переведенного в штаб 2-го артдивизиона. Школьный учитель с Хоккайдо, призванный осенью 1943 года, вспоминает о своей службе на Шумшу, капитуляции, первом знакомстве с русскими и своём пребывании в лагере военнопленных, расположенном у Николаевска. Хороший художественный текст, несколько напоминает старые наши воспоминания политработников, местами слогом и смыслом. Из-за размера текста пришлось разбить его на две части.
Из  книги “История 2-го артиллерийского подразделения  91-й дивизии на Севере Тисима”, автор Ямаучи Кадзуоми.




Через ужасы смертельных боев и плена
(み旗は還る-戦野と抑留の死闘を越えて)
Часть 2.
Лагерь для военнопленных, и возвращение домой.


(Силуэты Хоккайдо)

В конце сентября судно «Орочон-мару» вошло в порт Касивабара.Неужели на этом судне мы наконец-то вернемся домой? Радость от этой мысли разлилась по всему телу и наполнила энергией каждую клеточку. К тому времени у меня скопилась уже солидная пачка почтовых карточек с более чем пятьюстами русских слов.

Однако никаких ясных разъяснений по поводу предстоящих действий не было. 6-го ноября около двух тысяччеловек из состава 18-го и 19-го батальона погрузили на судно «Орочон-мару». Этот старый корабль постройки 1920-го года вышел из порта и навсегда оставил Касивабару позади кормы. Корабль был забит грузом и людьми, на палубе не хватало даже стоячих мест, но все были готовы терпеть неудобства в радостном ожидании возвращения на родину.

10-го числа, во второй половине дня с палубы раздались радостные крики: «Хоккайдо! Вон Вакканай!». Однако наш корабль постепенно стал отдаляться, а вечером бросил якорь в Отомари (Корсакове). В толпе прошел слух: это для пополнения запасов топлива и воды. В полночь корабль покинул порт, а утром, едва забрезжил рассвет, по обеим сторонам показались острова, стало понятно, что мы находимся где-то в северной части Татарского пролива. 19-го числа мы прибыли Николаевский лагерь для военнопленных, располагавшегося у устья реки Амур.

(Принудительные работы)

Когда мы прибыли в лагерь, нам долго не давали возможность помыться в бане, постирать обмундирование. С внешней стороны лагеря навалены баррикады, по углам территории наблюдательные вышки с пулеметами, где круглосуточно находилась охрана. Нам казалось, что это какой-то обман, к зиме то уж точно должны вернуться домой. В этот момент прошел слух: «Домой! Всем собраться!». Постепенно у лагерных ворот собралась толпа, человек двадцать пять. Начальник караула сказал мне: «Ты за старшего» и повел нашу группу к причалу. Там на боку лежало судно, использовавшееся в качестве склада, нам велели таскать на себе мешки с цементом. Во что же ты нам обошлась, сладкая мечта о возвращении домой! Теперь мы остались без ужина и на всю ночь заняты работой.

Никому и слова не скажешь. Я знал всего лишь около пятисот слов, но этого было явно недостаточно, чтобы о чем-то договориться. И все же как старший группы я приложил максимум стараний, чтобы где-то словами, где-то жестами и знаками дать понять, что мы голодны и не можем работать, чтобы нам дали хлеба и табак. Где-то через двадцать или тридцать минут нам принесли черный хлеб и махорку.

Позже, когда я раздумывал над этой ситуацией, одно мне не было непонятно. Когда мы просто заявили: «Верните нас домой!», нас было 25 человек. При желании количество людей можно было увеличить. После выполнения хозяйственных работ возвращение в бараки...

Впервые за последнее время можно было досыта наесться, выкурить папиросу, предстояла не такая уж и тяжелая работа – перенести 10 мешковкаждому. Наконец-то можно было выйти за пределы лагеря, испытать радость от ощущения свободы. И пусть через два часа возвращаемся в бараки. Сейчас нам выдали табака гораздо больше, чем в лагере. Но это не возвращение на родину. Под влиянием этого прецедента попробую составить последовательность: тема работ → поток в лагерь →(намек на работы) честный труд → вознаграждение...

До сих пор мне трудно понять, кто мог додуматься до этого. Даже имея опыт пребывания в Советском Союзе как минимум два года. Что все это было? Жестокий принцип «Кто не работает, тот не ест»; тяжелые климатические условия;питание, недостаточное для поддержания жизни;угрюмые надзиратели;паек, размер которого зависит от процента выполнения нормы;труд, за который не получаешь и гроша;товарищи, многие из которых потеряли надежду и жизненную энергию и не перенесли зиму, чьи бренные останки нашли приют в чужой земле...

(Прощайте, холмы чужбины)

«Терпеть и ждать. И буря проходит. Настанет день возвращения. Придет весна» – все это время я не расставался с такими раздумьями. На второй год плена, весной, после 20-го мая, постепенно сошел лед на Амуре. Наконец-то из Хабаровска пришел долгожданный корабль. На пристани духовой оркестрисполняет марш «Под двуглавым орлом» Вагнера. Горожане радуются приходу весны, впитывая в себя проснувшуюся жизненную энергию.

В этот год наконец-то и нам объявили долгожданный список людей, кто в первой партии вернется домой. Радость от того, что первые восемьсот человек дождались исполнения мечты, испытывали и те, кто не попал в число этих восьмисот. В июне объявили об отправке второй партии, на этот раз менее сотни человек. В их числе оказался и я благодаря командиру 365-го отряда. Судно выходило из порта 15-го числа после обеда, чудесным образом это совпало с праздником Саппоро. Это было пассажирское судно, на котором было много гражданских. Первая партия военнопленных отбыла на буксируемом судне, отправка происходила в суматохе, а в это раз было пассажирское судно, для проводов которого на пристани собралось много советских людей.Начальник продовольственного склада Гойда с белокожим, как у женщины, лицом вдруг раскраснелся от слез, не отпуская мою руку, все причитал: «Юкимото, не надо думать, что мы к японцам плохо относились. Даже если после возвращения домой вы объединитесь вместе с американцами, чтобы воевать против нас. Не забудь...».

Эта пристань, вид которой стал привычным за долгое время пребывания, теперь смотрелась,словно с высоты птичьего полета.

Когда за стеной казармы температура ниже сорока градусов мороза, за ночь умирали люди от холода, так ушли из жизни старшина Абэ, капрал Кикути, солдат Сасаки Дзаганэ. Их жизнь и жизни других воинов словно унесло течением Амура. И вот теперь этот чужак, стоя на берегу реки, трясет мне руку, а в лице его ясная безмятежность.

Скорбя о более чем трехстах боевых товарищей, так и не увидевших этот день и оставшихся навечно на чужбине, я ушел в каюту.

В углу холла стояло пианино, я открыл крышку и стал подбирать мелодию песни «Эй, ухнем». Вокруг стали собираться другие пассажиры, начали хором подпевать. Где еще можно найти таких товарищей? Неспешно и тихо наш пароход добрался до Хабаровска, большого города, здесь мы провели 4-5 дней. 9-го июля мне исполнилось ровно 30 лет. Помню, что в этот день один офицер из казармы, где мы остановились, пригласил на рыбалку в Уссурийском заливе, мне поручили грести веслами на лодке. Потом на машине отправились в Находку.

Каждый день за окном менялся пейзаж: бескрайние дальневосточные просторы, замечательные леса, большие и маленькие города. Наверняка где-то здесь еще остаются мои товарищи, занятые принудительным трудом. Как хочется, чтобы это путешествие закончилось побыстрее. И вот, наконец, громыхая и стуча, наша машина прибыла в Находку, где нас ожидало судно, чтобы доставить на родину.

(Майдзуру, похожий на прекрасную картину)

Стояла прекрасная погода, десять дней жизни в палатках под Находкой прошли в головокружительной суматохе. Перед посадкой на корабль проводился досмотр багажа и личных вещей. У меня были некоторые вещи, которые я старался скрыть еще при отправке из Николаевска и которые до сих пор удавалось сохранить при прочих досмотрах. Это те самые напутственные послания на японских флагах, которые я получил от учеников и коллег школы, когда уходил по мобилизации.Тогда, в 1943 году, у меня было три таких послания, но во время сдачи оружия на Северных Курилах одно было сожжено. Я помню, как сквозь слезы следил за дымом, поднимающимся в небо. Вместе со мной они были и в тяжелые и радостные минуты, и теперь я стоял перед последней преградой. Был при мне и опус «Благодарность Советскому Союзу», который меня заставили написать в Николаевске.

Когда просматривали два томика (это было Конфуцианское четырехкнижье), я сказал по-русски: «Это духовная литература», в ответ услышал: «Хорошо». Потом, чтобы убедить проверяющих, что больше ничего нет, я сказал: «Все, все» и поправил набедренную повязку под шароварами. Посмотревна меня, они сказали: «О, очень хорошо!», на этом досмотр благополучно завершился. Это была моя уловка. Я свернул два флага и надел их на себя в качестве набедренной повязки под шаровары. Не самое почтенное отношение к национальному флагу, но этот трюк позволил мне сохранить эти драгоценные предметы.

31-го июля я по трапу поднялся на борт корабля «Эсан-мару», увидел настоящий японский национальный флаг, сияющий чистой белизной, и поклонился ему. Корабль постепенно заполнялся пассажирами.

Корабль дал гудок и тихо отошел от пристани, началось корабельное путешествие к родной земле. Старшина Гото и все остальные боевые товарищи неподвижно застыли на палубе, молча смотря на тающий вдали пейзаж Находки и погрузившись каждые в свои раздумья.

Каждое утро мы встречали восход и каждый вечер провожали солнце на закате, наш пароход четыре дня шел по тихому, как зеркало, морю. Наконец, 4-го августа, глазам предстал живописный пейзаж Майдзуру.При прохождении таможни у меня отобрали «Благодарность Советскому Союзу», затем по громкоговорящей связи я услышал объявление о вызове меня как командира 365-го отряда. Когда я объяснил ситуацию с двумя флагами, которые удалось сохранить и тайно вывезти в Японию, в ответ я услышал слова благодарности и признательности.

(Возвращение в префектуральную школу Такадзё)

Перед тем как отправиться из Уэно на Хоккайдо, я решил хотя бы немного осмотреть Токио, моему взору представились разоренные кварталы, но еще больше меня поразила опустошенность людей.

10-го числа по железнодорожной линии Хакодатэ я добрался до станции Осямамбэ. Когда меня мобилизовали, я не смог встретиться с отцом. После этого отец слег в больницу и никак не мог выбраться из Токио в Асахикаву. И только сейчас, спустя шесть лет, появилась возможность встретиться. По почтовой открытке, отправленной из Советского Союза по линии Красного креста, мои родственники знали, что я жив, но все же мать и мои три сестры воспринимали мое благополучное возвращение домой как осуществление несбыточной мечты. Вечером, в день возвращения, я впервые за долгое время зажег свечу перед статуэткой Будды и выпил чашку сакэ в знак благодарности.

Два дня спустя я восстановился на работе в школе Такадзё. Но была пора летних каникул, В школе не было ни одного ученика, с коллегами-учителями также почти не довелось встретиться. И только постаревший дворник по фамилии Мори встретил меня радостным приветствием. «Учитель, я верил, что Вы сможете выжить в сибирском плену и обязательно вернетесь домой»–сказал он. Со слезами на глазах он также рассказал, что видел, как ученики даже зимой вставали в пять часов утра и обливались холодной водой.

За время моего отсутствия сменилось уже два директора школы.

Заканчиваю эти записки, хочу отметить, что на основании ценнейшего опыта я подвизаюсь в патриотическом воспитании подрастающего поколения. 3 миллиона 90 тысяч погибших героев превратились в воинов, стоящих на страже нового культурного государства, в верности им и присягаю.

Флаги с напутственными надписями, полученные от моих учеников, которые я хранил пять лет, с которыми я прошел через жизнь и смерть, остаются моим сокровищем, которое я ни на что не променяю, они и сейчас продолжают вдохновлять на подвиги.

Recent Posts from This Journal